Ползущий из слизи

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск
Vagan.png
В роли страшилки эта история Настолько Плоха, Что Даже Хороша. Хотя она и пытается казаться страшной, её истинная цель отнюдь не в запугивании.

«В одном я твердо уверена:
все мы — марионетки в руках у некоего бесконечно злого, отвратительного Существа,
чьи замыслы и цели, без сомнения, находятся за пределами смертного понимания;
эта страшная Тварь мучительствует и истязает род человеческий с самого Начала Времен,
а нечестивое поклонение Воплощенной Тьме и по сей день процветает в удаленных уголках земли».

Луиза Маэ Элкотт


Посети меня хоть легчайшее предчувствие безмерного ужаса, уготованного мне судьбой в тот злосчастный день, вне всякого сомнения, я бы развернул коляску и тотчас вернулся бы в Аркхэм. Однако же Запредельность выбрала промолчать и не известить разум смутной тревогой, а душевные силы мои находились в совершеннейшем равновесии все то время, пока я гнал взмыленных лошадей вверх по извилистой и ненадежной дороге к руинам невероятно древнего замка, увенчивавшего Холм Висельников. Развалины нависали над тропой, отчетливо вырисовываясь в затянутом грозовыми тучами небе. Погода выдалась несказанно мерзкая: в небе то и дело вспыхивали зарницы молний, подобные раскаленному железному пруту в руке безжалостного демона, приставленного палачом и надсмотрщиком к беспомощному, порабощенному, скованному цепями богу. Ветер выл, как исступленная толпа обессиленных от голода вампиров, жаждущих неудобосказуемых жертв и пиршеств, а дождь хлестал с небес, словно бы желая смыть погрязшее в грехах человечество с лица земли, в глазах существ космических являющейся, без сомнения, лишь комом жирной грязи, без конца производящей на свет личинок. В адских всполохах непрестанно бьющих молний, терзающих измученную твердь плетями адского пламени, среди призрачных вспышек, я наконец различил затаившуюся громаду оплетенных плющом обвалившихся стен замка Друмгул — побежденный временем, он сгорбился на лысой вершине холма подобно приготовившемуся к прыжку чудищу. Оскаленные горгульи на карнизах, наглухо закрытые ставнями, подобные затянутым бельмами глазам окна, провалившиеся купола, полуобрушенные башенки, заросшие мхом портики — на всем строении лежала печать неизбывного одиночества и запустения, эхом отзывавшихся в сокровенных глубинах моей истерзанной души.

Гулко бухнул и с чугунным грохотом раскатился гром (а был ли это гром?..), подобный хохоту безумного бога, и под чернильным, истекающим дождем небом я погнал упирающихся лошадей (возможно, несчастные животные проявляли здесь больше благоразумия, чем их одержимый хозяин…) под развалившуюся арку, сплошь заросшую непотребного вида грибными наростами, походившими на кривляющиеся лица в многоцветье огней преисподней. Мы оказались на запущенном внутреннем дворе замка. Словно из-под земли вырос насквозь вымокший конюший и принял поводья, и, пока он уводил приуставших скакунов в конюшню, я успел подивиться необычности его шаркающей, раскачивающейся походки и совершенному сходству чешуйчатого, сероватого, распухшего лица с жабой. В глазах столь неуместно походящего на земноводное существа играли огоньки злой насмешки.

Я не имел чести быть знакомым с хозяином замка, но обратил внимание, что тот не вышел поприветствовать меня к дверям осыпающегося парадного входа. Я прошел внутрь сам, распахнув древние, обветшалые, обитые тяжелым темным дубом двери. Меня встретил окутанный мраком, занесенный пылью, темный и сражающий запахом разложения и плесени холл. Невидимые черные тени разлетались в стороны при звуке моих шагов, и я, судорожно оглядываясь, примечал, что слабый умирающий свет, еле пробивавшийся из дверной щели, угасал по мере моего удаления от входа, слабел, истончался — и наконец исчез окончательно. Полусгнившая дубовая дверь гулко хлопнула за спиной, и я обнаружил себя в совершеннейшем одиночестве в зияющем, как пасть ада, и холодном, как воды Стикса, холле проклятого и погруженного в ночной мрак Замка Друмгул.

Приторный запах разложения донесся до меня из самых глубин лабиринта темных коридоров, и сердце мое затрепетало и заколотилось от страха. Я невольно попятился к дверям, и в конце концов обоняние мое, осажденное невыносимым смрадом, твердо приказало мне развернуться и покинуть замок. Но в то же мгновение из подобных могильным склепам залов донесся скрип ржавых железных петель — где-то растворилась дверь. Пальцы мои словно бы приросли к засову, и, объятый беспредельным ужасом, я бессильно созерцал приближающуюся шаркающую фигуру человека (а был ли это человек?..). Шаги эхом отдавались в пустой пещере огромного зала, а затем эта жалкая пародия на человеческое существо издала звук, вполне подходящий трупной бледности лица и кладбищенской затхлости лохмотьев. Его глаза встретились с моими — исполненными отвращения и страха, — и существо повторило фразу, которую я до того не слышал или же не желал слышать: «Добро пожаловать в Замок Друмгул!»

Все мое тело сотрясла дрожь — ибо смысл произнесенных слов достиг сознания. Я отшатнулся, пораженный ощутимой явственностью ауры зла, источаемой тенью, сейчас более походившей на истукан черного дерева. Сердце мое ухнуло вниз, когда из складок походящего на истлевший саван одеяния извлеклась тонкая свеча, и я впервые смог ясно разглядеть черты хозяина Замка Друмгул на Холме Висельников (а был ли это холм?..). В дрожащем свете ненадежного светильника, изготовленного, как подсказывало мне подстегиваемое омерзением воображение, из вытопленного трупного жира, зрению предстало — о, если бы вы только могли представить себе это! — округлое, мягкое, как брюхо червя-паразита, блестящее, как слизень, несоразмерно раздутое лицо. Меня немедленно потянуло отвести глаза — до того отвратительным оказалось открывшееся взгляду: опухшие щеки, в чьей бледной мякоти словно бы копошились личинки, утопленные в складках обвисшей кожи глаза, посверкивающие в адской пародии на улыбку гостеприимного хозяина… Поспешно я пробормотал в ответ какую-то вежливую фразу, а в это время мой исполненный боязни взгляд, отзывающийся в душе трепетом — насколько сильным, мой проницательный читатель вполне способен вообразить и сам, — скользил по до невозможности истрепанному и грязному одеянию, в котором затруднительно было признать домашний халат, оскорбляющим вкус войлочным шлепанцам. На ухмыляющемся лице изобразилось отвратительное подобие радушия. Амфитрион широким жестом пригласил меня в огромную, подобную тускло освещенной пещере комнату, и указал мне на кресло, а сам позвонил в колокольчик — не иначе, чтобы призвать служителя, чей чудовищный вид без труда уже рисовало мне воспаленное воображение. Комната, как подсказывали мне омертвевшие от кромешного ужаса чувства, оказалась библиотекой, и я, тщетно пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, оторвал взгляд от плотоядно раскрасневшегося лица хозяина и принялся осматривать фолианты, тесно уставившие полки.

Сердце мое замерло, а внутренности сжались в холодный комок, когда я различил названия книг, золотом (а было ли это золото?..) тисненых на корешках. Книги — если подобное невинное слово уместно для обозначения увиденного мною — источали ощутимые миазмы упадка и гниения. Распространяемый жуткими томами смрад заставил меня поднести ладонь к ноздрям, дабы уберечь обоняние от зловония. На полках я приметил и адский фолиант, открывающий жаждущим тайны поклонения Старшей Тьме, чудовищный том призывающих демонов заклятий под названием «Черный красавец»;[5] рядом приткнулся экземпляр мерзостного и кощунственного повествования о легендарных похождениях некроманта, «Волшебник из страны Оз»; а близ него ожидал своего часа переплетенный в истлевшую змеиную кожу какого-нибудь отвратительного пресмыкающегося нечистый том, приоткрывающий завесу над миром древних языческих божеств лесов, некогда чтимых людьми, — «Питер Пэн». И вообразите мое негодование и нахлынувшее отвращение, когда следом глазам моим предстал чудовищный, беспорядочно составленный фолиант, подлинная энциклопедия некроманта и чернокнижника, обширный справочник демонической мудрости, извергнутой веками демонолатрии и ведьмовства, — «Посмертные записки Пиквикского клуба»!

Я, как уже понял внимательный читатель этих сбивчивых строк, едва держался на ногах, сотрясаясь от отвращения и брезгливости всякий раз, когда очередное название оскверняло мой взор. Душевных сил моих не хватило на то, чтобы выдернуть их из тесных рядов громоздившихся на бесконечных полках книг, наполнявших шкафы в этой погруженной во мрак комнате. Глаза мои, повинуясь некоему противоестественному стремлению, не могли оторваться от созерцания полок, каждая из которых открывала потрясенному зрению новый, доселе невиданный ужас, очередной исполненный изощренных кощунств экземпляр.

Дрожа от страха, я увидел издание безмерно жуткой, нечестивой повести о похождениях чуждой всему живому формы жизни, поистине адскую хронику поползновений таящегося в заповедных чащобах ужаса — «Винни Пух». Рядом с ним невинно стоял отвратительный и жуткий сборник легенд и преданий, перед которыми в страхе отступают ужасы ночи, поистине дьявольский сборник нездешних фантомов, чудовищный, терзающий уже одним названием душу том «Басен Эзопа». И, наконец — о мой бедный разум! он уже скатывался в разверзающуюся пропасть безумия! — я заставил себя поднять глаза на зловещий фолиант, стоявший последним на изъеденной червями полке — труд невыразимо мерзостный, соперничающий в своей чудовищности с порождениями адских и извращенных демонических разумов, кощунственно изблеванный из самых глубин преисподней, не подлежащий именованию вслух — знайте, перо мое содрогается, пока я вывожу повергающие меня в смятение буквы, складывающиеся в истинное число зверя — «Сила позитивного мышления»!

Измученный бесплодной борьбой с собственным разумом, призывавшим меня немедленно подняться и покинуть чертоги мрака, я попытался придать лицу спокойное выражение и тем отвратить от себя подозрения хозяина, наверняка уже догадывавшегося, что я прозрел его истинное обличие служителя тьмы. Однако не успела гримаса отвращения и ужаса сойти с моего лица, как случилось нечто новое и еще более ужасное. Сердце мое зависло в пустоте и едва не перестало биться от ужаса, когда я увидел: засов на двери библиотеки (а была ли это дверь?..) поднимается сам по себе — и, наверняка, чьей-то невидимой рукой!

Я вжался в подушки невыразимо отвратительного кресла, в которое меня усадили незадолго перед этим. Цепенящий страх охватил меня. Парализованный ужасом мозг лихорадочно пытался отыскать объяснение подавляющего таинственностью феномена, который я засвидетельствовал собственными глазами: некая здравая, несомненно рациональная и физическая сила сумела приподнять дверной засов, никак себя не проявляя для зрения! Мой ум готов был вскипеть, в то время как тело оцепенело, и я лишь беспомощно наблюдал, как засов поднялся до крайнего положения, а дверь медленно отворилась.

На пороге, скрытое в тени, стояло некое существо, и в первый раз за весь этот нескончаемый и унылый вечер я был поражен дьявольской искушенностью хозяина замка. Призраки, без сомнения, находившиеся в темной комнате, никак себя не проявили! О, мой Амфитрион был слишком коварен для открытой атаки! О нет, засов подняло существо из тени, ныне застывшее на пороге, с холодной расчетливостью желавшее заставить меня поверить в то, что сумрачный покой поистине есть обиталище адских духов, а затем мановением руки развеять эту иллюзию, внушив мне ложное чувство безопасности! Но нет, нет — я был слишком умен, чтобы поддаться на эту уловку! Духи бездны рядом — я окончательно убедился в этом!

Существо на пороге зашевелилось и проникло в комнату, и я тут же увидел, что оно облачено в одежды слуги. Тем не менее его платье пошивом и материей напоминало обнаженную человеческую кожу, гниющую и поедаемую червями — во всяком случае, таким представал его костюм в мерцающем пламени очага. Лицо его казалось дьявольски искусно сработанной маской — существо во всем походило на человека, но я, раз удостоверившись в сущности его скрытой природы, отчетливо видел, как скрывавшееся под личиной чудовище очевидно проступает сквозь заемные черты. Глаза его сверкали как пара углей, умирающих в чаше ядовитого настоя болиголова, а рот напоминал гноящуюся рану, из которой по странной прихоти вдруг донеслись малоподходящие случаю слова: «Ваш бренди, сэр!»

Казалось, самые стены Замка Друмгул содрогнулись, когда моего слуха коснулись нечестивые слова. Я захотел закричать, позвать на помощь кого-нибудь из мира света — дабы этот пришелец спас меня из сгущающегося облака зла, что все теснее обволакивало мое теряющее волю тело… В глазах все поплыло, и я беспомощно наблюдал, как существо в обличье слуги неторопливо пересекает комнату и опускает на стол поднос с напитками. Демон в облике хозяина замка тем временем безмятежно — о, какое коварство, какое дьявольское лицедейство помогало твари сохранять столь невинный вид! — раскуривал вересковую трубку, а затем, проследив мой направленный на слугу взгляд, прочистил горло (мой проницательный читатель и сам в состоянии вообразить вязкую мерзостность отхаркиваемой слюны!) и обманчиво мягким голосом проговорил: «Ночь холодная. Может, выпьете чего-нибудь согревающего, сэр?»

Я почувствовал себя, словно окружающий мир разлетелся на мелкие осколки, вдребезги разбитый кулаком бушующего слабоумного бога, и мелкой крошкой осыпался в мой оцепененный холодом ужаса разум: истерзанный болью и страхом ум прозрел подлинный скрытый смысл под очевидным скрытым смыслом этого внешне обычного приглашения! Мне ничего не оставалось делать, кроме как принять предложение этого исчадия ада! Откажись я, и демон тут же поймет, — в этом не оставалось ни малейшей тени сомнения, — что мне известна тайна его невыразимо тошнотворной личности, скрытой под непритязательной наружностью. Скроив лучшую из невинных своих гримас и повинуясь невероятному усилию воли, дабы скрыть любые признаки обуявшего меня отвращения, я пробормотал слова благодарности и беспомощно наблюдал — кровь моя стыла в жилах от одного зрелища — как хозяин замка наливает ледяную, кроваво-алую жидкость в грубо ограненную чашу того, что могло бы являться — а могло бы и не являться! — стеклом. Я принял чашу из его рук (внутренне содрогнувшись от прикосновения недавно рвавших человеческую плоть когтей) и застыл с питьем в руке, пока ум мой, весь во власти хоровода теней, созерцал необходимость пригубить этого без сомнения исполненного змеиного яда напитка.

На лице хозяина проступил оскал, более подходящий нетопырю, и он пробормотал проклятые слова, раскаленным железом в когтях хихикающего демона обжегшие мой ослабевший разум: «Ну же, старина, давай выпьем!»

Мой час пробил.

Нечеловеческим усилием я вознес чашу к моим растрескавшимся, запекшимся губам и выпил — о, да! выпил! — склизлый настой, одновременно (как проницательный читатель может догадаться) лихорадочно размышляя, что это за чернокнижное зелье, что за губительный эликсир, и какие неизъяснимо невыразимые жуткие ингредиенты составили основу булькающего напитка. Комната закружилась вокруг меня — а с ней безобразно раздутое, перекошенное дьявольской ухмылкой лицо хозяина, бледное, как у ходячего мертвеца, лицо переодетого слугой существа, проваленный гнилой оскал адских томов на полках… Предметы пустились в мрачную пляску, когда напиток огнем пробежал по моим жилам. Пространство и время раскололись, твердая земля ушла у меня из-под ног, и я стремительно уносился в вихрящемся танце вращающихся созвездий…

И тут меня посетило мгновенное и яркое озарение — словно бы целая вселенная планет взорвалась по приказу кровожадного, сатаноподобного бога, и невозможная тяжесть осознанной правды обрушилась на мое и без того истерзанное сознание. Это был просто бренди! Хозяин замка, несомненно, восставший из непознанных глубин ада, оказался слишком умен, чтобы банально отравить бренди. Но тогда какую же чудовищную, немыслимую муку уготовил он мне, спросила меня дрожащая, как на ледяном ветру, душа…

Ум мой, содрогаясь от отчаяния, искал ответ на жуткий вопрос, свирепый слуга забрал чашу из моих ослабевших рук и покинул комнату, с красноречивым грохотом прихлопнув за собой тяжелую дверь. Мы остались одни — мой ужасный хозяин и я, а за окном грохотал и чугунным ядром перекатывался гром, кошмарный ветер завывал на тысячу голосов и ледяными когтями царапался в ставни. Цепенящий холод, более подходящий кладбищенскому склепу, проник в комнату — против него оказались бессильны странно яркие и золотистые языки пламени, что опадали и вздымались в огромном камине, питаясь, без сомнения, обглоданными костями и щепками разбитых гробов, умыкнутых с ближайшего кладбища.

Я почувствовал, как силы ада неотвратимо обступают стены Замка Друмгул — под пронзительные завывания ночного ветра, вторящего безумным голосам, оглушающей волной вздымающихся словно бы в ответ на гром — как если бы бросая вызов стихиям, и с каждой вспышкой (озаряющей смрадную равнину окружающую голую скалу с адским замком на вершине смертельно-бледным, призрачным светом) молнии, пока ветер выл и бился среди заросших плющом башен и в каминной трубе, раздувая огонь и заставляя пламя принимать фантасмагорические образы из самых безумных фантазий, значение которых я даже не пытался себе вообразить. Я мог лишь пытаться вести с хозяином подобие светской беседы, изо всех сил удерживая на лице маску любезности, не позволяя сорваться с губ ни одному слову, могущему выдать исчадию ада, что мне известна подлинная и отвратительная его сущность, что я вижу в нем не простого смертного, а существо из безымянных глубин, тварь из черного и ужасающего края, который, к счастью, лежит за пределами досягаемости смертных и проникает в дневной мир лишь в кошмарных снах и диких фантазиях.

Через несколько мгновений он снова заговорил, приглашая меня, по видимости, принять его приглашение остаться в замке на ночь. Я всеми фибрами души содрогнулся от чудовищного предложения, почувствовав самые тонкие области духа неизъяснимо запятнанными самой этой невозможной идеей, скрывающейся под покровом внешне невинных слов. Однако я позволил ему вывести меня (и снова наш путь освещал неверный свет свечи из покойницкого жира, распространяющей отвратительный смрад, терзающий и без того измученное обоняние) из библиотеки во тьму внешнего коридора. А затем он повел меня по шаткой лестнице, сделанной (чьими руками, мой оцепеневший от ужаса разум даже не пытался вообразить) из невыразимо отвратительного дерева (и было ли то дерево?..), которая нависала над разверстой пропастью, исполненной чернильной тьмы. Вверх и вверх вел извилистый и медленный путь, и с каждой ступенькой истерзанный ум ужасался тому, что могло ждать меня в конце столь жуткой дороги. Мы шли и шли вверх, а ветер выл и бился в окна, гром гремел и перекатывался подобно раскатистому смеху безумного бога, а тьма смыкалась вокруг нас, тьма липкая, противная, пропахшая гробовым смрадом давно разложившихся трупов и тварей, чьи имена лучше не знать. Затем мой жуткий хозяин вступил на источенную червями и жуками лестничную площадку (тоже отвратительную, как можно догадаться) и указал мне на исцарапанную и измазанную слизью дверь, которая на моих глазах, исполняемых все большего ужаса, принялась медленно открываться, скрипя проржавевшими петлями, и звук этот был подобен стонам проклятых душ, умоляющих о милости из безмерных и чернейших глубин ада, а за дверью открылась взгляду стигийская чернота покоя, чья поистине адская тьма упорно сопротивлялась маслянистому свету чахлой свечки, и, подхлестываемый страхом, я осознал, что эта мерзкая одиночка приготовлена демоническим хозяином для меня и станет местом моего последнего упокоения. Чувствуя хватку его иззубренных когтей на своей руке и слыша извращенное шипение, срывающееся с заплесневелых губ: «Вот комната для гостей, располагайтесь, чувствуйте себя, как дома», — я ощутил, что меня затягивает в темную и страшную пасть, оказавшись в коей мои омертвевшие чувства возвестили, что обитая железом дверь захлопнулась за моей спиной, возможно, правда, сие было лишь игрой моего возбужденного воображения, ибо всеми фибрами души я противился столь жуткой судьбе, и все это время мой кипящий горячечными мыслями ум возвращался к строчке из книги Безумного Араба, коий когда-то давно описал столь же ужасную сцену, настолько же отвратительную, невозможно кощунственную, невообразимо мерзкую, неизъяснимо тошнотворную, поражающую кошмарным безобразием, заставляющую горло сжиматься, а кровь стыть в жилах, сбивающую с толку, давящую, царапающую нервы, терзающую чувства и прежде всего зрение — зрение — зрение! — нет! Не зрение! О, во мне пробудилось новое чувство, и я вижу не зрением, но вижу — вспыхивает молния, но — УГУГ! ЙИГ! БЛАХ! ЙУХУ — смилуйся — я… ОБЪЕДИНИМ ЖЕ УСИЛИЯ… Йюбблглуб и Коббл-боббл — это же боги ночи, ничего себе! Адское пламя, и оглушающее шипение пара! Фарб да спасет меня! восьмиугольный пылающий глаз — а был ли это глаз? Ооооо аааа ууу

Примечание

Обрывающийся столь странным образом любопытный манускрипт был обнаружен рядом с телом Хирума Финеаса Лавкрафта, который, судя по всему, скончался от чего-то похожего на удар, остановившись на ночлег в Воздусях-над-Темзой, загородном доме сэра Родни Муси-Пуськинса, знаменитого своими книгами для детей младшего и среднего возраста. Сэр Родни в ответ на удивленные расспросы, касающиеся загадочных обстоятельств внезапной смерти мистера Лавкрафта, поведал следующее:

«А шут его знает, странный какой-то тип, все подпрыгивал да оглядывался, кто его знает, с чего. Сдается мне, правда, что все это от ужастиковой бредятины, которую он втихаря кропал. Ну, знаете, вся эта чушь про демонов-шмемонов и прочая ерундистика. Зря я его пригласил: и мне неприятно, и перед покойником неудобно. Вот такая вот незадача…»


Автор: Г. Ф. Лоукрафт (H. P. Lowcraft) (Лин Картер, Дэйв Фоли)
Оригинальное название: The Slitherer from the Slime
1958 год

См. также[править]

Текущий рейтинг: 73/100 (На основе 19 мнений)

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать