Заседание

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск
Историки утверждают: годы с 1910-го по 1915-й были самыми радостными из всех пережитых этой страной.

Аллен Чёрчилль


Сидящий на торце длинного стола человек с опрятной чёрной бородой, чуть тронутой сединой, поднял глаза на стенные часы: три минуты восьмого.

— Ладно, — обратился он к дюжине мужчин и женщин, которые собрались за столом. — Пожалуй, пора...

И тем не менее он да и все остальные ещё раз взглянули на открытую дверь за спиной председателя. Никто не появился, и шагов по деревянному полу вестибюля тоже не было слышно. Председатель вновь обратил своё внимание к собравшимся; он был здесь самым старшим по возрасту, ему перевалило за сорок — элегантные, моложавые сорок, и к тому же он, единственный из всех, имел профессорское звание.

— Одри, хотите, начнём с вас?

— Разумеется...

На столе рядом с Одри лежала сумочка и отдельно — большой плотный конверт. Одри сняла зажим, сунула руку в конверт, и из конверта показалась газета, сложенная вчетверо. Видна была лишь часть заголовка: «...ю-йоркский курьер», и кое-кто не сдержал улыбки — настолько это было нарочито. Все присутствующие были одеты самым обычным образом и держались естественно, всем было от двадцати пяти до сорока. Совещание проходило в скромной библиотеке химического факультета — полки ломятся от книг, стены увешаны обрамлёнными, хоть и выцветшими фотографиями лабораторий былых времён. Сентябрьский вечер, но ещё рано и светло, а здесь, в Дареме, тепло держится и осенью. Кто-то открыл все три сводчатых окна, и было слышно, как в парке институтского городка ссорятся птицы.

— У меня до сих пор всего четыре поставщика информации, — сообщила Одри. Её рука с гладким обручальным кольцом лежала на столе, едва касаясь слова «курьер» на заголовке. — Это даже агентурной сетью не назовёшь. Один из привлечённых к работе — мой зять, и, честно говоря, я не верила, что он способен найти что-нибудь путное. А он нашёл. Его приятель — владелец целого этажа над магазинчиком в Бруклине. Приятель нанял кого-то, чтоб содрали изношенный линолеум на кухне, и вот под линолеумом... — Она запнулась: из вестибюля донеслись быстрые гулкие шаги, все повернулись к двери, но человек торопливо прошёл мимо, удостоив их лишь мимолётным взглядом. — Под линолеумом пол оказался застелен слоем газет толщиной в полдюйма. Наверно, чтоб покрытие слегка пружинило. Ясное дело, приятель не удержался и бегло проглядел часть газет, посмотрел тогдашние комиксы — ну, вы сами понимаете. Я ему завидую. Газеты же были по-настоящему старыми, пролежали там не одно десятилетие. А эту газету он сохранил...

Она наконец извлекла газету из конверта полностью и передала её соседу. Тот развернул страницу, положил на стол, и все остальные, чтобы лучше видеть, подались вперёд. Полный заголовок гласил: «Нью-йоркский курьер». Человек, развернувший газету, принялся было читать:

— «Президент требует равноправия в торго...»

— Да не обращайте внимания на текст, вглядитесь в дату!

— Вторник, 22 февраля 1916 года.

Одри выдержала паузу, потом слегка раздражённо и разочарованно пояснила:

— Неужели не поняли? В шестнадцатом году газеты «Нью-йоркский курьер» не существовало. Она закрылась — я проверяла — 9 июня 1909 года.

— Ох ты!  — прошептала одна из женщин.

Кто-то сказал:

— Похоже, это настоящая удача. Ну-ка, покажите...

Ему передали газету. Председатель спросил:

— Стало быть, Одри, всё дело в дате?

— Вот именно.

— Ну что ж, действительно удачная находка. Запишите все обстоятельства подробно, хорошо? По всей форме — у нас теперь новые бланки, мы вроде как начали действовать организованно. Газету можно сохранить?

— Безусловно.

Одри зарделась от удовольствия и, пытаясь скрыть это, принялась играть с зажимом от конверта. Слово взяла женщина лет тридцати. У неё были прямые тёмные волосы.

— Дик, мне придётся уйти пораньше. Я оставила ребёнка с нянькой, а она не может сидеть с ним допоздна. Можно, я выступлю следующей?

— Пожалуйста, слушаем вас.

Женщина дотронулась до картонной папки, лежащей на столе, и начала:

— Я получила это от тетки, живущей в Ньютоне, штат Канзас. В местной библиотеке есть небольшой музей истории города, туда сдают старые фотографии, вырезки и так далее. Одну из фотографий тётка решила скопировать для меня. — Женщина выудила из папки большой чёрно-белый глянцевый отпечаток. — Снято в 1947 году. — Она показала на дату, проставленную в нижнем углу. — Главная улица городка, какой она была тогда. Виден кинотеатр и афиша у входа. Чуть позже я передам снимок по рукам, а пока, с вашего разрешения, прочту вслух. — Она подняла лежавшие на столе очки, надела их и склонилась над фотографией. — Тут сказано: «Кларк Гейбл и Мэри Астор в картине „Суд дьявола“, мультфильмы, хроника дня».

Она откинулась на спинку стула, сорвала очки, подтолкнула снимок к соседу и сказала:

— Я проверяла по всем источникам, какие нашлись здесь, по спискам старых картин. Летом в Нью-Йорке провела ещё более тщательную проверку в главной библиотеке. Такая картина нигде не значится. Я написала на студию, потом, не получив ответа, позвонила туда по телефону. В конце концов меня соединили с человеком, который пообещал навести справки и перезвонить. Как ни странно, он сдержал обещание и действительно позвонил через несколько дней. Очень обходительный человек, с приятным голосом. И он сообщил, что о такой картине им ничего не известно. Ну и... короче, предлагаю снимок вашему вниманию.

Она обвела всех взглядом. Председатель произнёс:

— Интересно. Но надо придерживаться строго научных методов. Списки старых картин могут быть неполными. Или вы позвонили не на ту студию, или ваш собеседник, невзирая на свою обходительность, на самом деле не очень-то и искал. Старые фильмы, если не завоевали большой популярности, легко забываются, а то и теряются.

— Фильмы с участием Кларка Гейбла? Да вы что!

— Знаю, что он звезда, но, — председатель упрямо повёл плечом, — материал должен быть безукоризненным. Может, всё сводится к перемене названия. Сперва картину выпустили как «Суд дьявола», потом поменяли название на другое. С киношниками это случается...

— Ну хорошо. — Женщина потянулась через стол за снимком, и ей вернули его. — Так или иначе, я собиралась продолжить проверку, но мне хотелось показать снимок на сегодняшней встрече, чтобы вы не думали, что я всё лето просто бездельничала...

— Никто так не думает. Продолжайте копать, попробуйте довести это дело до конца. Стив, а у вас есть что-нибудь?

— Есть. Эту кашу я расхлебывал всё лето. — Стиву было лет двадцать пять, но пышные светлые волосы у него на макушке уже начали редеть. — Пришлось написать миллион писем. — Он постучал костяшками пальцев по стопке лежащих перед ним бумаг. — Прочесть их вам или лучше пересказать?

— Для начала перескажите. А к следующему заседанию снимите ксерокопии. Сможете?

— Конечно. На след меня навел Бен Бендикс. Помните Бена? Он был моим студентом. Парапсихолог, как и я сам.

— Как же, я помню Бена, — отозвался кто-то.

— Он женился, живет теперь в Калифорнии, в Стоктоне. Он-то и познакомил меня с семьёй Вайс — семья состоит из отца, матери и двух дочерей. Одна из них замужем, другая после развода вернулась к родителям. И вот эта, разведённая, помнит ещё одну сестру. Вроде бы помнит.

— Стив, — покачал головой председатель, — слышать не хочу ни о каких «вроде бы». Опять маленькая загадка памяти?

— Боюсь, что так.

— Ну и что дальше?

— Она говорит, что третью сестру звали Наоми. Или Натали — она не уверена. Девочка была на год моложе её. Говорит, что помнит, как они играли вместе, когда ей самой было лет двенадцать.

— И добавляет, что помнит смутно, как если бы пыталась восстановить увиденное во сне?

— Именно. Один из подобных случаев. Вспоминаются пустяки: как вместе ходили в школу, как собирались на ужин всей семьёй, всякое такое. И вы догадываетесь об остальном: никто другой в семье третьей дочери не помнит, не было там третьей дочери. Разведённая дошла до того, что проверяла архивные записи о рождениях, и в конце концов семья настояла, чтоб она выбросила из головы всю блажь и прекратила разговоры на эту тему. — Стив дотронулся до бумаг и вздохнул. — Здесь у меня три письма, и довольно длинных, от памятливой дочери — пишет, что она помнит, а что не очень. И по одному письму от других членов семьи. Они не слишком хотели писать, но от меня не так легко отвязаться...

— Увы, Стив, по-моему, придется пройти мимо этого случая. Извините.

— Ничего страшного.

— Семейные воспоминания, к тому же смутные — что прикажете с ними делать? Впрочем, спасибо за усердие.

Из вестибюля донеслись быстрые шаги, и в комнату буквально ворвались двое мужчин. Младший из них был долговязым и тощим — жердь, на которую повесили мятый белый костюм. Он начал говорить, похоже, ещё за дверью:

— Виноват, виноват! Опоздали, опоздали! Но вы не пожалеете...

Он горделиво показал кивком на своего спутника. Они подошли к председателю, который поднялся с места. Второму новоприбывшему было на вид лет сорок пять — худощавое лицо, синяя нейлоновая ветровка поверх чистенькой белой безрукавки. Он сказал:

— Это моя вина. Застрял на работе, задержался с ужином...

Тут только младший догадался представить спутника:

— Лоуренс Браунстейн.

Тот внёс поправку:

— Просто Ларри...

— Ларри, — подхватил младший, — специально приехал к нам из Дрексела.

Те, кто был поближе к председателю, вставали или тянулись через стол, чтобы пожать Браунстейну руку; сидевшие на дальнем конце стола ограничивались улыбками и приветственными жестами. Гость не мог не понравиться: он держался прекрасно, казалось, ему приятно очутиться здесь, в учёной компании. Он облысел, но ещё не полностью — ото лба к макушке бежала одинокая жидкая прядь каштановых волос. Кто-то поднялся, чтобы освободить ему стул в центре стола, и тогда председатель высказался по существу:

— Ларри, многие из нас слышали вашу историю от Карла, — кивок в сторону человека, который привёл Браунстейна, — и мне известно, что у вас теперь есть что добавить к ней. Однако сегодня здесь есть и те, кто не в курсе дела, так что, если не возражаете, расскажите нам всё ещё раз. С самого начала.

— Хорошо, расскажу. И если кому-то из вас, ребята, захочется посмеяться надо мной, валяйте. Я не обижусь, мне не привыкать.

— Смеяться мы не станем, — заверил председатель.

— Ну что ж... — Браунстейн распахнул ветровку, устроился поудобнее и положил руки ладонями на стол. Он как будто ничуть не волновался. — В общем-то и рассказывать особо нечего, просто я помню второй президентский срок Джона Кеннеди. — Все притихли; кое-кто подался вперёд, чтобы лучше видеть рассказчика. — Хотя, по правде говоря, помню без подробностей. На выборы я хожу. Иногда. Но на политику и политиков большого внимания не обращаю. И никогда не обращал. Что толку, если все они — да вы сами знаете не хуже меня... Но помню, как он пришёл к власти снова. Видел, хоть и не полностью, трансляцию съезда демократической партии в Атланте. Слушал его предвыборные речи. Не все, конечно. Да это и не играет роли, сами понимаете...

Один из мужчин перебил его:

— А кто был соперником Кеннеди на выборах шестьдесят четвертого года?

— Можете себе представить — Дирксен! Помню, как комментаторы высмеивали его, помню, как Кронкайт[1] объявил, что республиканцы остановились на Дирксене лишь потому, что у того нет ни малейших шансов, Кеннеди гораздо сильнее. Разумеется, комментаторы оказались правы. Кеннеди выиграл в сорока девяти штатах и был близок к победе в пятидесятом — в Иллинойсе или где-то там ещё. Вот, пожалуй, и всё. Дирксен признал своё поражение меньше чем через час после завершения выборов в Калифорнии. Помню ещё, видел по телевидению, что творилось в штабе Кеннеди, в вашингтонском отеле «Мейфлауэр»: Кеннеди улыбается у микрофонов, все орут, потом он поднимает руки и благодарит американский народ, ну и... Да вы прекрасно знаете всю эту музыку... С ним была жена и, кажется, мать. Братьев не помню — ни Бобби, ни Эдварда.

На минуту воцарилось молчание, затем тот же самый человек, что перебил его, осведомился:

— Понимаю, что вы отвечали на подобный вопрос много раз, и всё же... Вы помните одновременно и о том, что...

— Что у Кеннеди не было второго президентского срока? Помню, конечно. Карл спросил меня об этом прежде всего, и, разумеется, я помню, как и все мы, что Кеннеди убили. В Далласе. В шестьдесят третьем? Да, в шестьдесят третьем. А вскоре застрелили и Освальда. — Он виновато пожал плечами. — Ясно, это звучит полной бессмыслицей, но у меня параллельные воспоминания, и что тут ещё можно сказать?

— Вы помните, где вы были в день убийства?

— Нет.

Председатель счел за благо вмешаться:

— С двойными воспоминаниями всё ясно. Но сегодня у вас появилось что-то новенькое?

— Точно. Дня через два после того, как мы потолковали с Карлом, я припомнил кое-что ещё, только не сразу взялся за поиски. У себя в Дрекселе я заведую транспортным отделом большого универмага, нам приходится отправлять кучу всякого барахла, а значит, работать сверхурочно. И всё-таки в минувшее воскресенье я собрался с духом, вытащил верхний ящик комода и вытряхнул содержимое на кровать. — Он улыбнулся всем присутствующим, словно приглашая их присоединиться к своему веселью. — Этот ящик — объект каждодневных шуток среди моих домашних, и каждый считает своим долгом пройтись по этому поводу. Я сваливаю туда хлам, который забил этот ящик доверху — так, что он уже почти не открывается. Чего там только нет: корешки от билетов в кино, чеки из магазинов, гарантийные талоны на вещи, которые много лет как сломались или износились. Фотографии, вырезанные из журналов, часы, которые больше нипочём не заведёшь, исцарапанные линзы от старых очков. В ящике валяется групповая фотография, сделанная в день окончания средней школы. Хвост енота, который я привязывал к радиатору машины, когда учился в колледже. Шнурки от ботинок, карандаши и перья, которые давным-давно не пишут, пустые спичечные коробки, обмылки из разных мотелей, негодные батарейки. Назовите любую ненужную вещь, и она там найдётся.

— Ну так вот, — продолжал Браунстейн, чуть переведя дух, — вывалил я весь этот мусор на кровать, а потом начал помаленьку перекладывать его обратно в ящик. Бумажку за бумажкой, вещицу за вещицей, пока не отыскал вот это...

Он разжал руку, и все привстали, чтобы лучше видеть. На ладони Браунстейна лежал плоский кружок размером чуть больше монеты в полдоллара. Кружок был белым — то ли пластик, то ли покрытый эмалью металл. И на нём синие портреты двух мужчин лицом друг к другу: слева, с поворотом в три четверти, — уверенно улыбающийся Джон Кеннеди, справа, строго в профиль, — серьёзный, почти насупленный Эстес Кефовер. Над портретами — на красном фоне полукругом, белыми буквами: «Первый срок удался». Такими же буквами внизу, но на голубом фоне: «Заслуживает второго». И прямо под портретами и ленточкой — фамилии: «Кеннеди — Кефовер, 64».[2]

— Значок избирательной кампании, — тихо констатировал кто-то.

Кто-то не удержался от восклицания:

— Будь я проклят!..

И кто-то ещё не совладал с любопытством:

— Можно посмотреть поближе?..

С согласия Браунстейна значок начал путешествие вокруг стола.

После этого решено было выпить кофе, как повелось на факультете, его сварили в колбе и процедили через воронку с фильтровальной бумагой. Прихлёбывая из пластиковых чашек, одни стояли или бродили по комнате, другие присели на край стола. Значок с портретами всё переходил из рук в руки, его недоверчиво подносили к глазам, ощупывали выпуклое клеймо изготовителей на обороте...

— Ладно, — изрёк наконец председатель, — подведём черту. Поставьте чашки на стол, если угодно. — Выждав, пока все снова уселись, он добавил более деловым тоном: — Мистеру Браунстейну пора в путь, до дома ему неблизко. Пока он не уехал, можете задать ещё несколько вопросов.

— С вашего разрешения, — подала голос Одри. — Мистер Браунстейн, а вам не доводилось встречать других, у кого сохранились... так сказать... сходные воспоминания?

Гость, который теперь стоял рядом с председателем, кивнул:

— Да, однажды довелось. В доме моего брата. Он бейсболист, я пошёл на матч посмотреть на его игру. С ним в одной команде был парень родом из Чикаго. Брат заставил меня пересказать этому парню мою историю, и тот отозвался: мол, я уже слышал что-то подобное. У себя в Чикаго.

Молодой лысеющий блондин по имени Стив подхватил:

— Ну и что, у того, другого, всё совпало? Я имею в виду — про Кефовера, Дирксена и про съезд в Атланте?

Браунстейн покачал головой.

— Я спрашивал его об этом, только он ответил — нет. То ли он не знает, то ли не помнит. А может, он просто меня разыгрывал, знаете ли. Мол, что тут особенного, я и не такое слышал. Только мне кажется, что это был не розыгрыш. Думаю, парень говорил правду.

Гостя поблагодарили, и он удалился. Карл ушёл вместе с ним. Избирательный значок, подаренный Браунстейном, остался лежать на столе, и до самого конца заседания кто-нибудь время от времени брал его в руки и вновь и вновь разглядывал.

— Ну что ж, — заявил председатель, — пора предоставить слово Тэдди Леманну, но, — он улыбнулся молодой женщине в армейской форме с нашивками лейтенанта, — вы ведь у нас новенькая?

— Да, если вы меня примете.

— Мы принимаем всех, кому интересно. Вы учились здесь?

— Я-то нет, а вот мой муж учился. Правда, мы развелись, но он успел заинтересовать и меня. И мой интерес не погас по сей день.

— Прекрасно. Уверен, что тот, кто привёл вас сегодня, успел проинструктировать вас хотя бы вкратце. Кстати, кто это был — вы, Фрэнк?

— Как вы догадались? — удивился Фрэнк.

— Считайте, что меня озарило. — Несколько человек подавили улыбки, а председатель опять повернулся к женщине-лейтенанту: — Давайте проверим, не упустил ли ваш инструктор чего-нибудь. Вам понятно, чем мы тут занимаемся? Пока что мы ищем и фиксируем определённого рода инциденты. Документируем их в меру наших возможностей. Мы не знаем, что они означают. Может, и вовсе ничего. Разумеется, у каждого из нас есть своя гипотеза, но ясно только: подчас один и тот же отрезок времени существует как бы в двух версиях. Или существовал, а затем одна из версий победила другую. По крайней мере, так это выглядит, хотя в действительности вполне возможно, что всё совершенно не так...

Мы пока даже близко не подошли к тому, чтобы сформулировать какую-нибудь определенную теорию, мы только прослеживаем эти инциденты всякий раз, едва услышим о них. Строгих организационных принципов у нас нет. И мы не высовываемся. Действуем, стараясь не привлекать к себе внимания, чтобы нас, чего доброго, не сочли помешанными. У каждого из нас есть небольшая агентурная сеть из родственников, друзей и знакомых — привлекаем всякого, кто узнал, услышал или каким-то иным образом натолкнулся на инцидент из тех, какие мы собираем. Так что обзаводитесь своей агентурой, если вы этого ещё не сделали. Сами разберётесь, кого можно привлекать, а кого не стоит, — вот, пожалуй, и всё, что я могу вам посоветовать. И даже тем, кого привлекаете, объясняйте как можно меньше. Делайте вид, что действуете в одиночку — маленькое хобби, ничего особенного. Потому что, имейте в виду, — председатель выдержал паузу, чтобы предупреждение прозвучало внушительней, — официально мы не имеем к факультету парапсихологии ни малейшего отношения. Официально там о нас и не слышали. Мы просто группа частных лиц, у которых довольно странное хобби. Мы даже не позволяем себе встречаться в стенах своего факультета, и раз ваш бывший муж учился у нас, вы без труда поймёте почему. За сорок лет существования наш факультет наслушался вздора, — председатель зло прищурился, — от учёных мужей, занятых в других, рес-пек-та-бельных областях, которые не признают никаких фактов, никаких доказательств, хуже того, не желают признавать даже тогда, когда факты, как собаки, вцепляются им в задницу. — Он улыбнулся женщине-лейтенанту и самому себе. — Прошу прощения, если я чуть-чуть рассердился, это скоро пройдёт. В общем, мы работаем строго неофициально и негласно, как только можем. Согласны? Готовы принести священную клятву на крови? (Лейтенант вернула ему улыбку.) Тогда добро пожаловать в наш ковчег. Тэд, насколько я понимаю, вы ради нас предприняли летом серьёзное путешествие? Кажется, в Аризону?

— Я так или иначе уже забрался в Калифорнию. Проводил там отпуск — в Лос-Анджелесе, можете себе представить! — Тэд, один из лучших исследователей в группе, мог бы считаться красавцем, если бы не обкорнал почти под корень свои каштановые кудри и не носил очки в тонюсенькой железной оправе, круглые, как монеты. На вид ему было лет тридцать, из нагрудного кармана рубашки торчал калькулятор. — В общем, потратил пару дней, вылетел в Финикс, взял напрокат машину и добрался до местечка, где поселился интересный для нас субъект.

— Понятно. Расскажите о нём поподробнее.

— Моя мать впервые услышала о нём много лет назад от одной своей приятельницы-сверстницы. Обе они жили тогда в Нью-Йорке. Я позвонил этой женщине и выяснил имя этого человека — мама его не помнила. В своё время он был юристом, известным юристом, партнёром в большой адвокатской фирме, и его прекрасно помнят до сих пор. Теперь он, правда, удалился от дел, но найти его оказалось несложно. Я позвонил ему, и мы договорились как-нибудь летом встретиться. Вот и встретились...

Тэд опустил руку, поднял на стол чёрный потёртый кожаный портфель с выцветшей эмблемой Стэнфордского университета, вытащил оттуда серенький, с хромовыми накладками диктофончик и нажал на кнопку. На панели вспыхнула янтарная бусинка. Тэд продолжал:

— Я записал его рассказ, так что можете услышать всё из первоисточника. Представьте себе — мы сидим у бассейна, погода приятная, чудное аризонское утро, день обещает быть жарким, но очень сухим. Вокруг там и сям кактусы, одни растут естественным образом, другие в горшках. Мы на теневой стороне дома, такого ослепительно белого, что больно глазам.

Хозяин уже стар, но энергичен — нетрудно представить себе, что он был чертовски ловким адвокатом. Умное лицо. Не то чтоб и впрямь похож на Барри Голдуотера — тот ведь тоже из Аризоны, но думаю, дело не только в этом, — в общем, если бы вам сказали, что они двоюродные братья, вы бы поверили. Волосы почти не поредели — белоснежные волосы, а по щекам короткие бакенбарды, тоже белые. Одет в дорогие бежевые полотняные брюки, темно-синюю рубашку. Зовут Бертрам О. Буш. Он растянулся в шезлонге, я сижу на стуле с прямой спинкой — так легче управляться с записью. Диктофон — между нами на стеклянном столике, и там же две большие чашки кофе. Уютное местечко, и всего-то милях в двадцати с чем-то от Финикса. Когда Буш ушёл в отставку, он был женат, теперь овдовел и живёт один. Есть взрослые дети, но у них свои семьи. Двое сыновей обосновались неподалёку от Финикса, третий в Калифорнии. Он их вроде бы довольно часто видит. Да, я ведь не упомянул, что он состоятельный человек. Это несомненно так, усадьба у него превосходная.

Мы быстро покончили со вступительной болтовней, он разрешил мне записывать, и вот что я вам привёз. Запись ясная, чёткая — я разбираюсь в таких вещах...

Он нажал на другую кнопку, и через секунду-две послышался его же голос, но уже из динамика:

«Итак, мистер Буш, расскажите нам всё, что вам захочется. Хотя вам, наверно, наскучило повторять одно и то же бессчётное число раз...»

«Не спорю, в свое время действительно наскучило, только прошли годы с тех пор, как я рассказывал об этом в последний раз... — Голос был глубокий, хорошо поставленный, вовсе не старый. — Конечно, в школе, когда я заговаривал об этом, меня высмеивали — мальчишки не упустят повода поулюлюкать, так уж они устроены. Ну а я, пожалуй, не имел ничего против, платил им той же монетой, и зачастую щедрее, чем они мне. В колледже было, в общем, то же самое. В большинстве своём люди считали, что я всё это просто выдумал, но, по крайней мере, приходили к выводу, что я не дурак, не лишён воображения и умею развлечь компанию. Притом всякий раз находился кто-нибудь, кто слушал серьёзно, на кого мой рассказ производил впечатление. И если таким слушателем выступала девушка, случалось, её внимание переключалось на меня самого, и боюсь, что я порой использовал свою историю в личных целях. Впрочем, мне нисколько не стыдно. Однако когда я стал практикующим юристом в Нью-Йорке, а особенно когда понял, что у меня есть шансы в один прекрасный день сделаться партнёром фирмы, где я служил, — так потом и случилось, — я отказался от этой привычки. Теперь она могла навредить мне — кто доверится адвокату со странностями? Я прекратил делиться воспоминаниями с кем попало, разве что изредка пересказывал их кому-нибудь, кто безоговорочно заслуживал доверия. Сегодня это, разумеется, уже не играет роли. Я полностью удалился от дел. Старость не радость...»

«Ну уж извините...»

«Давайте без лицемерия! Если посмеете хотя бы произнести какой-нибудь натужный термин вроде „лица старшего возраста“, я докажу, что вполне способен ещё сбросить вас в бассейн. Головой вперёд. И держать вас там, пока не захлебнётесь. Тем не менее я старик. Родился как раз на стыке веков, так что запомнить, сколько мне лет, для меня несложно...

Но ближе к делу. Мальчишкой я жил в Нью-Йорке на Мэдисон-авеню. У нас был собственный четырёхэтажный особняк — его давно снесли. Нас было пятеро: отец, мать, две сестры и я. И пёс по кличке Фидо. Ну и ещё несколько человек прислуги. Отец был преуспевающим брокером, специалистом по морскому страхованию, и мы были очень обеспеченной семьёй. Каждое утро все вместе мы собирались в столовой к завтраку — так пожелал отец. И вот однажды весенним утром — до сих пор помню, что дело было в среду, — отец спросил меня, не хочу ли я сегодня пропустить занятия в школе. Мне было двенадцать, и я дал ему понять, что в общем-то хочу, — но что стряслось? Ну, ответил он, прибывает корабль, лайнер, и мне, быть может, будет интересно понаблюдать за этим событием из окон его конторы. Ему же было прекрасно известно, что я был помешан на океанских лайнерах точно так же, как мои внуки и правнуки нынче помешаны на самолётах. Хотя, если подумать хорошенько, сравнение неточно. Они, нынешние, воспринимают всё походя, поразить их почти невозможно. Да они и знают больше, чем я в мои двадцать лет. Знают и такое, что мне и сейчас невдомёк.

А я в те годы любил большие лайнеры пылкой любовью. Думал о них, читал о них, рассматривал их изображения и сам рисовал их. И отдал бы всё, что угодно, лишь бы оказаться на борту. Что и произошло через пять-шесть лет — мы всей семьёй отправились в Европу на „Левиафане“. Так после войны переименовали немецкий лайнер „Фатерланд“. Вы это, надо полагать, знаете и без меня...»

«Это общеизвестно».

Старик рассмеялся.

«С тех пор я ходил на „Мавритании“, и не один раз. На прежней „Мавритании“, я имею в виду. И на „Нормандии“, на „Лорентике“, на „Иль де Франс“, благослови его Господь. И многократно — на „Куин Мэри“. Удивительный корабль была эта „Мэри“, один из великих. Могла сравниться даже с „Мавританией“, и мне вовсе не нравится, что сегодня она, на привязи и без машин, стоит где-то в Южной Калифорнии, к которой никогда не имела и не имеет никакого отношения. Но надо благодарить судьбу хотя бы за то, что она сохранилась. Ведь, кроме неё, ни один другой лайнер не дожил до наших дней. Все попали в металлолом сразу же, как только перестали приносить прибыль. А если бы мы их сохранили и поставили, скажем, в Саутгемптоне? Начиная с „Кайзера Вильгельма“ и дальше, слева направо, вплоть до „Мэри“. Было бы замечательно, не правда ли? А когда-нибудь к ним добавился бы и самый новый, последний лайнер „Куин Элизабет II“. Счастлив заметить, что „Куин Элиз“ верна давним традициям. Да, она современна, так и должно быть. Но она достойная наследница тех, прежних... Если вы ещё не ходили на ней, мой мальчик, обязательно это сделайте...»

«Никогда не мог себе этого позволить, слишком дорого».

«Тогда пролезьте на неё зайцем. Потому что когда её не станет, когда „Куин Элиз“ разденут до скелета и порежут на куски, чтобы выжать из неё остатки прибыли, атлантическим лайнерам придёт конец. Новым лайнерам уже не бывать. Никогда. „Куин Элиз“ — ваш последний шанс познать одно из величайших удовольствий, какие даны человеку. Удовольствие выше секса, хотя вы ещё молодой человек и способны совместить то и другое. Да не в сравнениях суть: могу вас заверить, что пересечь океан подобным образом — незабываемое впечатление. Обязательно прокатитесь на „Куин Элиз“, пока вас не лишили такой возможности. Я настаиваю. На чём я остановился?..»

«Вы рассказывали о своём отце».

«Да, вот именно. Он, конечно, не сомневался, каков окажется мой ответ, но заявил ещё, что ему, мол, известна владеющая мной тяга к знаниям, так что, если я предпочту школу, он не обидится. Отец любил поддразнивать нас, а мы привыкли к его подковыркам. Мне они, признаться, даже нравились.

В общем, после завтрака мы отправились к нему в контору на углу Бэттери-плейс и Уэст-стрит. Вы, наверно, знаете здание „Уайтхолл-билдинг“ — тогда оно было ещё совсем новым. Из окон открывался прекрасный вид на весь район Бэттери и нью-йоркскую гавань. На мне были вельветовые бриджи, длинные чёрные вязаные чулки и просторная куртка с накладными карманами, на голове — матерчатая шапочка с козырьком. Так одевались все мальчишки школьного возраста, носить форму было тогда обязательно. До конторы мы добрались надземкой — и сразу к большому квадратному окну, откуда была видна вся гавань и бухта до самого горизонта. У окна на треноге стоял здоровенный медный, обшитый кожей телескоп. По-моему, такими телескопами обзаводились тогда все конторы, если их окна выходили на эту сторону здания.

Лайнер уже можно было заметить невооружённым глазом — далеко в океане темнело пятнышко. Отец навёл на него телескоп, настроил инструмент и подозвал меня. Я приник глазом к окуляру, сдерживая дыхание, чтобы не сбить настройку, и вот корабль стал расти, двигаясь прямо на меня. От носа разбегались белые волны, из труб валил дым, прямые чёрные струи достигали такой плотности, что их, кажется, можно было пощупать. Ведь машины, конечно, работали на угле, и лайнер шёл, по-видимому, полным ходом. Мало-помалу он заполнил весь окуляр, потом перестал умещаться в кружочке. Тогда я выпрямился и стал разглядывать корабль уже без телескопа. Он сразу уменьшился, но потом опять начал расти, быстро расти, и вот я уже различал цвета флажков, вывешенных на мачтах по случаю торжества. Появились пожарные катера, вышедшие навстречу, окружили лайнер и повели его в гавань — длинные медные брандспойты катеров были нацелены вверх, над ними взметались белые перистые фонтаны брызг. В тот день я наблюдал такую картину в первый, но далеко не в последний раз.

Потом подоспели буксиры, и когда корабль развернули левым бортом, я — было уже очень близко — впервые понял, какой же он потрясающе длинный. Дым из труб тоже тянулся на левый борт. Лайнер был четырёхтрубным — я до сих пор считаю, что таким ему и положено быть. Это единственное, что плохо у „Куин Элиз“ — ей бы тоже надо иметь четыре трубы, как предначертано Господом. Точно так же, как автомобилям предначертано иметь подножки, а аэропланам — два крыла. Верно я говорю, мой мальчик? Вы, конечно, не станете спорить...»

«Верно, — послышался голос Тэда. — Я и сам утверждаю то же самое, когда могу».

«Нисколько не сомневаюсь, только не слишком усердствуйте, не докучайте другим — вы ещё недостаточно стары для этого. Значит, как я уже сказал, он развернулся, я увидел его во всю невероятную длину, солнце отразилось в сотнях иллюминаторов, и, как по заказу, именно в этот момент прозвучал гудок. Сперва над лайнером повисло белое облачко пара, а затем послышался величественный глубокий бас, который нельзя забыть. Все эти звуки нынче утрачены: скрежет вагонных колёс, гудки пароходов, свистки паровозов. Без сомнения, Бог повелел локомотивам бегать исключительно на пару...»

«Естественно. Дизели — порождение дьявола».

«Вы правы! Вы правы! А ведь восьмидесяти вам никак не дашь...»

Председатель расхохотался:

— Вижу, вы поладили друг с другом, не так ли?

Тэд прикоснулся к клавише и остановил плёнку.

— Точно, поладили. Разумеется, он профессиональный адвокат, ему инстинктивно хочется убедить вас, и он знает, как этого добиться.

Тэд вновь запустил диктофон, катушки возобновили вращение, голос старика зазвучал опять:

«Этот гудок, рёв лайнера, заставлял дребезжать стёкла. Ясно помню, как он отзывался у меня внутри. Такой он был глубокий, такой низкий, безудержный, совершенно завораживающий.

Не прошло и пяти минут, как буксиры цветными капельками облепили корабль со всех сторон у ватерлинии. Их трубы задымили вовсю, и вот лайнер исчез, его заслонили здания. Но тут-то и выяснилось, что самое интересное ещё впереди. Тут только отец объявил, что у него есть пропуска на причал компании „Уайт Стар“ на Гудзоне и если я хочу, то можно посмотреть на швартовку и выгрузку. Конечно, он вновь не преминул добавить какую-то чушь насчёт моей неугасимой любви к школе и знаниям...

Кажется, единственное, что могло бы ещё существенно украсить тот замечательный день, — это если бы в очередь экипажей на стоянке затесался автомобиль. Однако в то утро там оказались лишь две конные пролётки. Мы поехали вверх по Бродвею до Вашингтон-сквер, повернули, насколько помню, на улицу, а затем проехали вдоль Гудзона по Уэст-стрит до самого причала. И спустились по лестнице на пирс, на помост из толстых, грубо обтёсанных досок, лишь частично снабженный крышей. Может статься, что этот пирс и навес, похожий на сарай без стенок, существует и по сей день.

А корабль уже разворачивался к причалу. На какой-то момент он застыл в четверть оборота, чёрный дым повалил ещё гуще, чем прежде. Мне это понравилось, и я глядел — да что там, пялился на исполина во все глаза, совершенно заворожённый. Внезапно дым резко побледнел, почти исчез — за дело взялись буксиры и медленно-медленно, пыхтя изо всех сил, принялись подводить лайнер к пирсу. Сначала казалось, он шёл прямо на меня, и я просто глазам своим не верил: как могут люди создать такой огромный корабль? Потом буксиры вновь чуть-чуть повернули его, и я опять увидел гигантский бок корабля. Увидел все четыре трубы — насколько помню, бежевые с чёрной полосой поверху. Они почти сливались, как сливаются планки на заборе, если смотреть под углом. Лайнер словно набирал рост, становился всё выше, выше, подавлял до испуга, пока в нескольких футах от нас не вырос так, что палубные надстройки стало не разглядеть за бортами, а я застыл, окончательно подавленный его размерами.

Буксир у кормы вдруг вспенил воду грязно-серыми пузырями, буксиры у дальнего борта загрохотали и начали подталкивать судно к причалу, водная полоса между ним и берегом сократилась до ярда, до фута, до нескольких дюймов — и вот наконец осторожно и мягко, как слон, который принял протянутый ему орешек, борт коснулся пирса. И я ощутил подошвами, как вся конструкция содрогнулась, услышал визг досок и гвоздей и осознал, сколько же весит эта громадина, — а ведь она лишь чуть-чуть дотронулась до пирса, не более того.

Когда корабль замер, из бортовых люков вылетели могучие канаты и легли бухтами на причал. Их подобрали и плотно намотали на тумбы. Подкатили трап. И даже не дожидаясь, пока лайнер окончательно закрепят, вверх устремился рой носильщиков в форменных белых куртках и фуражках с чёрными козырьками.

Не прошло и минуты, как на трапе показались пассажиры первого класса. Носильщики тащили за ними ручную кладь с цветными наклейками иностранных отелей. Не подумайте, что кто-нибудь из шествующих по трапу позволил себе одеться кое-как, выйти в спортивном костюме, как нынешние туристы, которые прибывают с Гавайских островов с бумажными гирляндами на шеях. Нет, ничего подобного, разве что изредка попадались белые фланелевые брюки, в каких играют в теннис. Пассажиры именно шествовали — одни улыбались, другие надменно хмурились, и все нарядились, как и подобает наряжаться, когда прибываешь в великий город Нью-Йорк.

Одни женщины надели шляпки с широкими полями, напоминающие колёса или, скорее, небольшие зонтики. Я ничуть не преувеличиваю. Другие укутали головы до самых бровей в затейливые тюрбаны, украшенные перьями и даже драгоценностями. Платья чуть выше щиколоток, юбки с перехватом ниже колен. У всех пальто, меховые или отороченные мехом, — кто надел их на себя, кто нёс, перекинув через руку. Уж поверьте, они специально оделись для выхода, для встречающих и для репортёров с пропусками, воткнутыми за ленты шляп, — репортёры в этот момент как раз высадились с лоцманского катера и бросились брать интервью.

Большинство мужчин были в строгих деловых костюмах. Да-да, при жилетах и галстуках. Попадались пассажиры в чёрных сюртуках, в рубашках со стоячими воротниками и серых полосатых брюках. А кое на ком были даже сверкающие шёлковые цилиндры — наверное, их надели банкиры и дельцы с Уолл-стрит, которые намеревались отправиться прямиком в свои конторы. Те, кто помоложе, носили фетровые шляпы, как у моего отца.

На пирсе этих богоподобных пассажиров ждали друзья, объятия, поцелуи и букеты цветов. Мальчишки-рассыльные не успевали подносить пассажирам лайнера телеграммы. А неподалёку толпились стайки слуг — правда, не в ливреях, но всё равно горничную или няньку можно было опознать без труда. Только шоферы были в куртках и начищенных кожаных крагах, а иные даже несли свёрнутые автомобильные пледы, как знак принадлежности к профессии. У ворот причала выстроилась вереница лимузинов — мы миновали их, когда входили. Я в то время знал все автомобили назубок и помню, что там стояли „изотта-фраскини“, „пирс-арроу“, машины фирмы „Статц“ с откидным верхом, ну и прочие шикарные марки.

Более тяжёлый багаж подавали из люка по роликовой дорожке, и в конце её потные грузчики в спецовках принимали багаж на руки. По большей части это были сундуки и кофры с именами или инициалами владельцев и с названиями их родных городов: Нью-Йорк, Вена, Константинополь, Лондон...

И лишь когда все пассажиры первого класса, кроме случайно отставших, выгрузились и проследовали на таможню, были поданы другие трапы для второго, третьего и четвёртого классов. Вниз потёк самый разный люд, но он был мне просто неинтересен, да и одеты эти пассажиры были самым обычным образом — как прохожие, которых видишь на улицах. И никто из них не разговаривал, словно не имел на это права. Несколько смельчаков помахали встречающим, но окликнуть их не посмели. Мне все они казались на одно лицо, серыми и скучными. Эти люди — я, право, верю в то, что говорю, — знали своё место в обществе и не имели ни к кому никаких претензий. Маленький сноб, каким я был в ту пору, — надеюсь, я им не остался, — не испытывал к этой толпе интереса.

И всё же уходить я не спешил. Да просто не мог. И мой отец проявил снисходительность. Я двинулся вдоль борта — побрёл, если выражаться точнее, время от времени задирал голову и смотрел на чёрную обшивку, склёпанную в исполинское плавающее чудо. Народу в этой части пристани попадалось всё меньше и меньше, а когда я дошёл до носа, вокруг не было совсем никого. Правда, наверху, у палубных перил, я заметил двух-трёх корабельных офицеров в фуражках — они смотрели на меня и на город. Мне хотелось помахать им, только я не посмел, опасаясь, что они не ответят.

В конце концов я очутился у самого носа, у вертикальной линии, острой как нож, — по-другому тогда корабли не строили. Высоко надо мной, рядом с верхним краем корпуса, виднелось выведенное большими прописными буквами название нового великого лайнера. До букв было очень далеко — я закинул голову так, что чуть шею себе не свернул. Но буквы были видны ясно и читались без труда. Они и сегодня стоят у меня перед глазами, семь больших белых букв, различимых абсолютно чётко, и вам, конечно, известно, какие это были буквы. Потому-то вы и пожаловали ко мне...»

«Да, естественно... и всё же произнесите имя корабля вслух».

«Буквы на чёрном корпусе высоко-высоко над моей головой складывались в название „Титаник“, что я и повторял без устали всем на свете в течение многих лет. Вот и вся история. Спрашивайте что хотите, я разрешаю, только вряд ли вы зададите вопрос, которого мне ещё никогда не задавали...»

«А нельзя предположить, что это был исключительно яркий сон? Один из тех, что врезаются в память как реальное воспоминание?»

«Сон? Мог ли это быть сон? Разумеется, вопрос естественный. А ответ таков: да, конечно, периодически вы, как и любой другой, видите удивительно живые и как бы реальные сны. Вполне обычное дело. И сон запечатлевается в вашей памяти во всех подробностях. Может быть, даже навсегда».

«Вот именно».

«Но ведь что характерно. Вы-то тем не менее знаете, что это был сон. Перепутать сон с реальностью никому ещё не удавалось. То, что я рассказал вам, случилось на самом деле».

«И вам в то же время известно, что „Титаник“ так и не пришёл в порт назначения?»

«Известно. Хоть я и был мальчишкой, новость не обошла меня стороной. „Титаник“ столкнулся с айсбергом во время своего первого рейса и утонул, утащив с собой на дно две трети пассажиров и экипажа. Да, всё это мне прекрасно известно. Не могу предложить рационального объяснения, а только помню то, что помню, — „Титаник“ у нью-йоркского причала».

Несколько секунд тишины, если не считать шипения плёнки.

«Последний вопрос. Вы встречали кого-нибудь ещё?»

«Дважды. В одном случае ответ однозначен, в другом я не вполне уверен, но может быть...»

«И что?»

«Оба выслушали мой рассказ. И одна женщина, постарше меня, ответила: да, у неё тоже такое же двойное воспоминание. По-моему, ей можно верить. Другой, мужчина моих лет, заявил то же самое, но как-то неубедительно. Хотя кто его знает...»

Тэд нажал на клавишу.

— Дорожка кончилась. На другой стороне есть ещё немножко, но вы, в сущности, всё уже слышали. Дальше он просто повторяется...

— Ну что ж, неплохо. Очень неплохо. Составьте доклад, Тэд, и... Плёнку можно оставить?

— Конечно, она для того и записана.

— Договорились. Пожалуй, друзья, мы слегка засиделись. У меня готов мой собственный отчёт, но он подождёт до следующей встречи. Это насчёт загадочной старой книги, биографии Тернбулла. Тем, кто в прошлый раз опоздал или задремал, напомню: речь идёт об Амосе Тернбулле, который был другом Джефферсона и Франклина и членом Континентального конгресса.[3] Но суть в том, что этот Тернбулл нигде больше не упоминается, и второго экземпляра книги тоже не существует, так что мой отчёт сводится к тому, что я провёл летом много часов, просматривая газеты колониальных времён, заснятые на микроплёнку. Чуть не ослеп и с ума не сошёл — и ничего. Ни словечка об Амосе. Да, Ирв, простите — у вас ведь был какой-то фильм?

— Фильм-то есть, да нет тридцатипятимиллиметрового проектора. Хотел одолжить у знакомых — не получилось. А у меня примерно сто футов чёрно-белой плёнки.

— И что там?

— Квартала два на парижской улочке. 1920-й или 21-й год, что-то в этом роде. Съёмка яркая, резкая. Магазины, люди, снующие по своим делам, — в общем-то, ничего особенного. Только в конце улочки должна бы виднеться Эйфелева башня...

— А её нет?

— Никаких следов.

— Да, хотелось бы посмотреть. Может быть, в следующий раз?

— Обещаю.

— Хорошо. Напоминаю о правилах секретности. Увидимся через месяц — это касается тех, с кем мы не встречаемся постоянно. Одри уведомит всех о дне и часе. Кого-нибудь подвезти?

На это предложение никто не откликнулся. Участники заседания принялись отодвигать стулья и собирать пожитки, болтая о том о сём — не столько об увиденном и услышанном только что, сколько о работе, учёбе, детях, нарядах, недавних отпусках. Бородатый председатель встал у двери, желая каждому доброй ночи. Наконец все вышли, стук шагов по половицам замер вдали, на факультетский корпус навалилась ночная тишина. Тогда председатель ещё раз глянул на значок избирательной кампании, зажатый в руке, потом выключил свет, закрыл за собой дверь и подождал, пока упрямый замок соизволит защёлкнуться.

Примечания[править]

  1. Кронкайт — популярный в США в 60-70-е годы телекомментатор.
  2. В действительности сенатор Э. Кефовер умер вскоре после убийства Кеннеди, в том же 1963 году.
  3. Континентальный конгресс — выборный орган, действовавший в 1774 — 1781 гг. и принявший, в частности, Декларацию независимости.

 

Весь этот текст — пролог произведения Джека Финнея «From Time to Time» (1995), изданного под названием «Меж трёх времён» издательством «Армада» в 1997 году (пер. О. Битов, Т. Кухта; «пиратский» OCR и spellcheck выполнил HarryFan 25 февраля 2002 г.).

Некоторые истории в категории «TIME PARADOX» свидетельствуют в пользу того, что идеи Финнея не полностью могут считаться совершеннейшим вымыслом. Эффект Манделы является вполне реальным и современным аналогом альтернативных воспоминаний, исследуемых вышеописанною «группою частных лиц».


Текущий рейтинг: 88/100 (На основе 52 мнений)

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать