Девушка по имени Сердце

Материал из Мракопедии
Перейти к: навигация, поиск

- А ты не плачь, - говорил следователь. - Ты же хотела стать героем? Герои не плачут.


Следователь бесился, оттого что раннее утро, а ему приходится возиться с этой идиоткой - без толку всё! - и глотал растворимую бурду из картонных стаканчиков, стаканчик за стаканчиком... а мог бы дома вальяжно смаковать роскошный кофе, сваренный доньей Исабель - она никогда не доверяла кофе прислуге, это бы ее конек, ее шик, напоминание о юности, проведенной в Париже. Хотя это и бросало легкую, почти незаметную, но все же тень на репутацию супруги, следователю нравилось по утрам пить "настоящий парижский кофе", а вечером с пристрастием выспрашивать у доньи Исабель, как ей удалось сохранить невинность в рассаднике разврата. Утро сложилось не лучшим образом, хотя ночной улов оказался огромным, это не радовало следователя. Ему досталась дура, с которой невозможно было разговаривать вообще. Раздосадованный, он от души произносил дежурные гадости.

- Герои не плачут. Потому здесь и не бывает героев, нечего им тут делать. Как какой герой сюда попал - так весь и вышел, понимаешь?

Она не знала, что это вранье, она не знала. Ее звали Корасон Моралес, ей было двадцать. Она уже не хотела быть героем, ее корчило от страха. Но деваться было некуда. И она плакала, горько и безнадежно, а следователь бесился, снова бесился, потому что она плакала - и ей было не до него.

Как будто все уже случилось. Она оплакивала себя и все, что должно с ней произойти, как свершившийся факт - испугать ее было нечем.

Она плакала и плакала, что бы с ней ни делали. Она кричала, когда к ее соскам прикручивали проволоку и жужжало магнето. Она теряла сознание в пытошной, приходила в себя в камере - обводила всех перепуганным, неверящим взглядом, вздрагивала, замирала... И снова плакала.

Ее сознание проделывало путь иголки по виниловой дорожке: почти незаметная выщербинка, царапинка тоньше ангельского волоса - и всё начинается с того же места, игла не в силах покинуть осточертевший закоулок мелодии, один и тот же мелкий кусок бытия повторяется и повторяется без конца.

Плача, она спрашивала Хосефу, медицинскую сестру, что же делать, если она забеременеет.

Она плакала даже во сне.

Она плакала столько, сколько не плакал еще ни один человек во всем мире. Неизвестно, откуда в ней взялось столько слез. Даже не то удивительно, что она смогла столько времени жалеть себя и сокрушаться, а то, что в ее организме набралось столько соленой воды, что она не умерла от обезвоживания за неделю нескончаемых рыданий. Ее слезы оставались такими же солеными, горькими, едкими и в конце этого срока. Они проточили тайные русла в плоти мироздания, подмыли берега, разъели заслонки между мирами.

Она проснулась, не переставая плакать, от осторожной щекотки: нечто неуклюжее и насекомое, ростом с большую мартышку, робко, но настойчиво касалось ее руки, тщательно выбирая места, не истерзанные проволокой, не обожженные сигаретами и горячим воском. Это нечто было настолько странным и нереальным, что на мгновение Корасон даже перестала плакать. Впрочем, между одной слезой и другой промежуточек оказался невелик, не более обычного, они ведь не текут непрерывно, а как хорошие водители, соблюдают между собой дистанцию. Так что вторая ненамного отстала от первой, со стороны было и вовсе незаметно. Но нечто насекомое коснулось заостренным коготком щеки Корасон между этими двумя слезами, показывая, что пауза отмечена и принята им на свой счет. А еще насекомое нечто кивнуло три раза, и Корасон решила, что это, скорее, некто, раз может понимать человеческие чувства и отвечать на них осмысленными сигналами. Некто насекомый, неуклюжий, изящный и, насколько Корасон могла разглядеть в сумраке - зеленовато-дымчатый, был слегка похож на гигантского богомола и очень сильно напоминал Чужого.

- К-кто ты? - всхлипывая, спросила Корасон.

- Вам мое имя не скажет абсолютно ничего, - отклонил ее вопрос Насекомый. - Здесь, где вы, о нас не знают, даже не подозревают о нашем существовании.

- Ну, я бы не была так уверена, - возразила Корасон, вытирая щеку об остатки блузки на плече.

- Это неважно. Зовите меня, как хотите. Я пришел для того, чтобы вести с вами переговоры.

- Поразительно, - сказала Корасон, обливаясь слезами, - я все-таки сошла с ума и принимаю тебя за порождение фантазии. Нет, сеньор, я тебе ничего не скажу, понял? Прикинься ты хоть феей-крестной, хоть Микки-Маусом! Это галлюцинации? Что за гадость ты подмешал мне в воду?

- Нет-нет, - пылко возразил Насекомый. - Я не имею отношения к происходящему здесь. Пожалуйста, дайте мне сказать до конца.

- Ну говори, чертова жужелица, - разрешила Корасон и горестно вздохнула.

- Утихомирьте ее кто-нибудь! - раздался голос из противоположного угла. - Мало что ревет без умолку, так еще и заговариваться начала. Как будто одна тут сахарная...

- Что тебе, Одалис? - отозвалась Хосефа. - Девочка бредит.

- И что? Она думает, ей хуже всех?

- Она ничего не думает, Одалис, а ты не можешь знать, кому здесь хуже. Никто не может знать. Постарайся заснуть, она же не громко...

Одалис, ворча, устроилась на своем одеяле, медицинская сестра, приподнявшись на локте, какое-то время вглядывалась в Корасон, но тоже легла. Корасон слушала, как слезы глухо стукают, падая на ее одеяло, как будто она роняет горошины в темноте. Вдруг скрипучий голосок прозвучал прямо над ее головой.

- Я вынужден был скрыться. Но теперь я позволю себе продолжить свою речь, толком еще и неначатую... Прошу вас, выслушайте меня не перебивая, а лучше - спрашивайте сами, только тише, умоляю, чтобы нас не прервали снова.

- Так ты будешь сам говорить, или мне расспрашивать?

- И то и другое, и то и другое, в той пропорции, какая будет удобна вам!

- Я ничего не понимаю, - созналась Корасон, вытирая слезы волосами.

- Я все объясню!


Он объяснил. В соседнем мире, одном из тех, что поближе, близился конец света. И Корасон могла бы спасти этот мир и всё его население, просто пожертвовав им свою жизнь.

- Я знаю эту сказку, - криво улыбнулась Корасон. - Я соглашусь спасти вас, а вы за это спасете меня. Не верю.

- Это не сказка, - печально возразил Насекомый. - И мы не можем вас спасти. Никак и ни за что.

- Конечно, - кивнула Корасон. - Это непременное условие. Если я буду знать заранее, что спасусь, жертва не будет иметь силы. Ага.

- Нет, нет! Всё совершенно не так, поверьте. Если бы вы могли быть спасены здесь, мы ни в коем случае не стали бы препятствовать. Мы только потому и смеем просить вас о помощи, что вы обречены.

- А какая же мне тогда выгода от этого? Зачем мне... - тут Корасон прекратила плакать и воззрилась на Насекомого округлившимися глазами. - Это точно? Это правда-правда? Никак-никак? Я погибну?

- И очень скоро. Мы же все проверили. Вас расстреляют еще до рассвета. Времени осталось совсем мало. Я слишком долго не мог разбудить вас. Каждая минута драгоценна.

Корасон вытерла глаза руками.

- Я ведь ничего не сказала им, а? Я ничего не сказала?

Насекомый потупился.

- Еще не сказали... Но может так случиться... что в последний момент... Вас повезут в грузовике, глаза завязаны, за город, там поставят на краю оврага. В первый раз они будут стрелять мимо. Потом предложат вам...

- И я?..

Насекомый отвернулся.

- Ну, что? Что?


- Вы же понимаете... А потом они все равно вас убьют. Вы же понимаете.

- Так. Я понимаю.

Корасон разглядывала свои колени, синяки и ссадины на них, потом подняла руки, повертела их перед лицом. Она теперь не плакала.

- Так чего ты хочешь от меня?

- Мы не можем вас спасти, но вы можете спасти нас. И вам это ничего-ничего не будет стоить. Хуже от этого не будет. Вам не придется терпеть никаких дополнительных неудобств.

- Что такого в моей жизни, что моя смерть может вас спасти - и каким образом?

- У вас говорят: "когда умирает человек - умирает целый мир". Вы такие огромные существа... Огромные! Несказанно великие! Вы сравнимы с целым миром! Со Вселенной!

Корасон обвела взглядом спящих соседок по камере.

- Да уж. И что?

- Если вы скажете, просто скажете, что отдаете свою жизнь за спасение нашего мира...

- Я... Я как-то думала отдать жизнь за наше дело. За свободу. За товарищей.

- Нет, послушайте, это прискорбное недоразумение. Это невозможное дело. Вы не можете отдать жизнь за своих друзей - они так же велики, как и вы. Исключено, исключено, им вы помочь не в силах! А нам - да, можете. Вполне. Вашей жизни будет достаточно для спасения целого мира.

- Мне казалось... что для такого великого свершения... нужен подвиг. Жертва. Как у Христа. Что-то такое. Страдания...

- Разве вы мало страдали?

- Но не за вас ведь.

- Нам зачислят. Это тоже. Это может усилить эффект.

- Но сначала я предам их. Сдам их палачам.

- Знаете... я тут подумал... Я мог бы затуманить вам разум таким образом, что вы оказались бы неспособны... Просто неспособны. Я не могу милосердно убить вас - это разрушит условия, необходимые для успеха... для спасения нашего мира. Но я могу, уже после того, как вы посвятите свою смерть нам, в качестве бескорыстной жертвы...

- Какая же это будет бескорыстная жертва? Мне это выгодно.

- Да, в общем и целом, да. Но выгода незначительная! И не имеющая отношения к нашему миру! Вы все равно умрете для нас, за нас. А я просто... просто спою вам колыбельную. Сразу после первого залпа. Как будто вы сошли с ума от страха. Это будет... просто мой личный подарок. Никаких сделок.

- Как-то всё глупо. Несуразно, - Корасон ощупала вымокшее от слез одеяло. - Я так устала. Говоришь, уже скоро?

- Очень скоро, очень! Пожалуйста...

- Да ну тебя. Ты ненастоящий. Тебя и вообще нет.

- Почему же? - обеспокоено скрипнул Насекомый.

- Нелепо.

- Это вам кажется, что нелепо, - скрип его перешел в почти ультразвуковой визг, Корасон с трудом разбирала слова. - А у меня там... У нас там кладки, понимаете? И миллиарды лет неповторимой, несравнимой ни с чем, единственной во Вселенной культуры. У моего последнего выводка еще не затвердели панцири, понимаете? Ваше появление было таким... таким чудом! Если бы вы знали. Словно в ответ на наши стенания и сокрушения, вдруг, живой водой в мир уже мертвых пролились ваши слезы. Капля за каплей, тонким ручейком... и наконец - бурным потоком, как будто рухнула плотина - какое очистительное безумие овладело нами! Если бы вы знали!

Отдайте, отдайте нам вашу жизнь. За вами идут, и больше она вам ни на что не пригодится. А мы... мы будем чтить вас как спасительницу мира. И вы не станете предателем здесь. Ваши друзья, те немногие, что уцелеют, не проклянут ваше имя. А?

- Что-то здесь очень и очень нелепо. В чем твоя ложь, таракан?

Насекомый снова потупился.

- А вы не передумаете?

- Я еще даже не согласилась.

Насекомый скорбно зашелестел хитиновыми пластинами.

- Вот честно?

- Честно.

- Вы и так ничего бы им не сказали.

- Твою мать, кусок дерьма! Да как же ты смел?

Корасон попыталась схватить хитинового монстра за шею, но руки плохо слушались ее. Насекомый легко уклонился, а затем подошел ближе и положил легкие лапки ей на грудь.

- Если бы я не сказал этого и не открыл вам затем правду, вы не согласились бы. Мы проверяли.

- А теперь соглашусь, да? - прошипела Корасон.

- Да.

- Это почему же, интересно?

- Потому что вам больше нравится, чтобы был смысл. Мы вам его даем. Ваша смерть действительно, не только на словах, будет ненапрасной. Можете считать, если хотите, что умерли родами. А мы - ваши выжившие дети.

Он умильно сложил лапки перед грудью.

- Всю жизнь мечтала, - нахмурилась Корасон, прислушиваясь к шагам в коридоре. - Идут, что ли?

- Да.

- Ладно, я скажу. После первого залпа.

- Нет, умоляю, до него! Вдруг второго не будет? Вдруг они сразу?..

- Ты сказал, что вы проверяли?

- Но ни в чем нельзя быть уверенным!

- А как насчет моей смерти? Вдруг меня можно спасти? - нехорошо сощурилась Корасон.

- Тогда погибнем мы.

- Значит, можно? Это возможно?

- Уже нет... Простите...

Дверь распахнулась.

- Корасон Моралес! Хосефа Торрес! Нери Ринальди! На выход.

- Все равно, все равно никто кроме нас не смог бы этого сделать. В реальности вашего мира вы обречены... А нам нет смысла вас спасать - мы погибнем.

- Трупоеды. Стервятники.

- Разве? Если бы вы не проплакали всю Вселенную насквозь...

Корасон завернулась в одеяло: из одежды на ней оставались только обрывки блузки. Насекомый проворно юркнул под него, обхватил тонкими лапками бедро Корасон и продолжал свою речь.

- Если бы вы не проточили слезами границы, вы даже не узнали бы о нас! Вы умерли бы всё равно, как вы не понимаете? Зачем нам спасать чужака, когда гибнет наш мир, наши кладки, наше потомство, любовь, всё. Да, мы не такие. Мы совсем другие и любовь у нас другая, но...

- Я поняла тебя, трещотка. Берите эту хренову мою жизнь, я отдаю ее вам. Всё. С концами. А теперь дай мне хоть умереть спокойно. Отстань.

- Я обещал вам колыбельную!

- Пошел ты. Обойдусь.

Уже в шаге от двери Корасон стряхнула его и попыталась раздавить ногой, но он с треском и шипением увернулся и скрылся в темном углу.


Следователь отшвырнул очередной скомканный стаканчик. Ничего, сегодня ему, скорее всего, посчастливится успеть домой к утреннему кофе. От этих толку не будет. Медсестра - кремень, плакса окончательно рехнулась, да толку от нее никакого и не могло быть. Скорее всего, просто трахалась с этим типом, а знать ничего не знала. Попала под раздачу случайно. А остальные и так выжаты досуха. Можно спокойно ехать домой и не травить уже себя этой гадостью. Голова болит невыносимо, но это скоро пройдет. Душ, побриться, кофе по-парижски... и долго-долго спать. После этой чистки подполье нескоро оправится. В конце концов, почему бы ему не взять отпуск и не слетать в Париж самому? Чтобы донье Исабель нечем было колоть глаза мужу-деревенщине. Пожалуй, так он и поступит, именно так. Мужчина в семье должен блюсти свое место. Давно пора.


Первого залпа она ждала почти спокойно. Ненастоящая смерть - маленькая отсрочка. Быть готовой. Не испугаться. Нельзя. Она уже оплакала себя - негоже мертвым возвращаться, правда? Только вздрогнула невольно от громкого звука - и тут же принялась считать секунды, которые надо переждать до окончательной свободы. Слез уже нет, совсем кончились, за чем же ей спрятаться от страха? Колыбельную, говоришь, таракашка? Корасон едва шевелила губами:


Palomita blanca

Pico de coral

Cuando yo me muero

Quien me va a llorar


Белая голубка

Коралловый клюв

Кто обо мне заплачет

Когда я умру


Некто насекомый осторожно коснулся ее души - и белая голубка с алым сверкающим клювом и сизыми глазами распахнула крылья над ее головой и заплакала горько-горько. Второго залпа Корасон не услышала.



Гарридо Аше

Источник


Текущий рейтинг: 65/100 (На основе 44 мнений)

 Включите JavaScript, чтобы проголосовать